Активизация украинофильства в начале 60-х годов


с. 1




Глава 3. Активизация украинофильства в начале 60-х годов.

"Основа" и русская пресса.
Существенная активизация украинского движения приходится на 1861 г. И связана она прежде всего с организацией ежемесячного Южно-русского литературно-ученого вестника "Основа". Хлопоты об открытии журнала велись еще с 1857 г. Однако, когда в октябре 1858 г. Кулиш официально обратился в МНП с просьбой разрешить ему издавать журнал "Хата", а МНП, в свою очередь, запросило мнение III отделения, жандармы как раз занимались подготовкой для своего начальника справки о Кулише. Удивительно здесь не то, что перлюстрированное письмо Кулиша вызвало у Долгорукова неподдельный интерес, но то, что начальнику жандармов потребовалась справка о том, кто же такой этот Кулиш: с десятилетней давности делом Кирилло-Мефодиевского общества, по которому Кулиш проходил как один из главных обвиняемых, Долгоруков не был знаком!1 Долгорукова просветили, и его ответ на запрос МНП был решительно негативным: "принимая в соображение сведения о губернском секретаре Кулише, изложенные в отношении предместника моего от 30 мая 1847 г., №897, к бывшему тогда министру народного просвещения, графу Уварову, и имея также в виду [...], что он в литературной своей деятельности следует прежнему своему направлению, бывшему причиной особых мер, принятых против него правительством, я полагал бы разрешение губернскому секретарю Кулишу издание журнала отклонить". Но, по верному замечанию самого Кулиша: "министр отказал, и отказал собственно мне, не восставая против идеи журнала".2 Когда годом позднее заявку на издание журнала подал другой бывший член Кирилло-Мефодиевского братства, родственник Кулиша В. Белозерский, Долгоруков тоже возражал, но уже не столь энергично, и вскоре такое разрешение было дано. Возможно, что и хлопоты тех "просвещенных людей из петербургских русских", о которых упоминал Кулиш в письме С. Аксакову, возымели действие.

Первое объявление о скором выходе "Основы" было напечатано в июне 1860 г., а первый номер вышел в январе 1861 г. Это было особенное время. "Все это переворотилось и только укладывается", – написал Лев Толстой о России через несколько лет после отмены крепостного права. Такое ощущение было тем более характерно и для власти, и для подданых империи в начале 1860-х гг. Последние не знали, где пройдут новые границы того, что возможно, и в какой степени это зависит от воли власти, а в какой от них самих. Власть, в свою очередь, начав реформы, еще не знала, где остановится, и боялась потерять контроль над происходящим, памятуя уже тогда известную истину, что нет момента более опасного для авторитарного режима, чем начало либеральных преобразований.

По своему эта атмосфера преломлялась в среде активистов национальных движений, что хорошо передает письмо А. Конисского Кулишу из Полтавы: "19 февраля (1861 г., в день провозглашения манифеста об отмене крепостного права – А.М.) наше небольшое общество сделало обед, во время которого первый тост был за здоровье крепостных крестьян, а другой за здоровье Украинских писателей и за "Основу".[...]А что? Теперь Москали молчат! Бог даст и на нашей улице будет праздник!!"3 Именно к началу 60-х относится появление в целом ряде городов так называемых "громад", то есть кружков украинских национальных активистов.

Наибольшее беспокойство властей вызывало тогда, разумеется, польское национальное движение не только в Царстве, но и в Западном крае. Из польской среды вновь зазвучали требования присоединения по крайней мере части кресов к Царству Польскому.4 Правительство, с одной стороны, искало компромисса с поляками, с другой – совершенно исключало возможность передачи земель Западного края Царству Польскому как плату за такой компромисс.5 Уже с 1861 г. начинается, неуклонно нарастая вплоть до восстания 1863 г., поток секретных правительственных документов, ставивших вопрос о необходимости "усиления русского элемента в Западном крае".6 Постоянный рост напряженности в западных губерниях, начало польской манифестационной кампании и отсутствие единства в правящих кругах по вопросу отношений с поляками, неопределенность условий крестьянской реформы на этих землях продвигали проблему Западного края все выше в списке приоритетов правительства. Позднее это обстоятельство сыграет немалую роль в ужесточении правительственной политики в отношении украинофилов.

Ярким примером атмосферы всеобщей подозрительности в русско-украинско-польских отношениях того времени стало отношение к новому явлению, которое в польской среде было презрительно прозвано хлопоманством. Хлопоманами стали называть молодых выходцев из польских или давно ополяченных шляхетских семей, которые в силу своих народнических убеждений более или менее последовательно отказывались от социальной и культурной солидарности со своим слоем и стремились сблизиться с местным украинским крестьянством. (Аналогичное явление, только в меньших масштабах, существовало и в Белоруссии.7) Правительству, конечно, не могло не нравиться, когда наиболее последовательные "хлопоманы" переходили из католичества в православие и отказывались поддерживать польское национальное движение. Однако польские недоброжелатели "хлопоманов" спешили обратить внимание властей на неблагонадежность их социальных воззрений, а также на их украинофильскую ориентацию. (Далее мы увидим, что власти нередко склонны были к этим обвинениям прислушиваться, руководствуясь более инстинктом социальной солидарности крупных землевладельцев, чем логикой национального конфликта с поляками.) Наиболее же подозрительные из русских противников украинофильства считали "хлопоманство" особенно коварной версией валленродианства, частью польского плана по расколу русского народа.8

В списке сотрудников "Основы", насчитывавшем более 50 человек, мы встречаем имена таких "хлопоманов" – В. Антоновича. Ф. Рыльского. Однако наибольшее внимание привлекали имена прежних соратников по Кирилло-Мефодиевскому обществу Н. Костомарова и П. Кулиша, действительно ставших наиболее активными авторами нового издания наряду с Шевченко. Под конец жизни автор "Кобзаря" становится культовой, символической фигурой для этого поколения украинофилов, возникает конструкция "Шевченко – батько, Украйно – мати", что получило вскоре логическое завершение в истории вполне осознанного создания национального символа из его могилы.9 То обстоятельство, что стихи и дневники Шевченко неизменно открывали каждый новый номер "Основы", также имело символическое значение.

"Край, изучению которого будет посвящена "Основа", обитаем преимущественно южно-русским народом, – гласила Программа журнала. – Хотя в Бессарабии, Крыму и земле Войска Донского преобладающее население не южно-русское, но мы включаем и эти области в круг нашего изучения, как потому, что они не имеют еще своих печатных органов, так и потому, что они находятся в непосредственной, промышленной и торговой, связи с прочими южно-русскими землями".10 Редакция сразу заявила, что "открывает свой журнал для произведений на обоих родственных языках", подчеркнув, что "в наше время вопрос – можно ли и следует ли писать по южно-русски, что все равно – по-украински, разрешен самим делом."11 Особое внимание редакция призывала обратить на "практическое значение народного языка в преподавании и проповеди – вопрос весьма важный и, пока, спорный единственно от того, что разрешение его не выведено из наблюдения над действительностью."12

В центре внимания публицистов "Основы" была задача формулирования особой малорусской или украинской идентичности, с типичным для такого националистического дискурса вниманием к вопросу о самостоятельности украинского языка, а также к истории и к проблеме национального характера.13

Ключевой и наиболее часто затрагиваемой темой был вопрос об украинском языке, и в особенности о его использовании в преподавании. Об этом писали Кулиш, Костомаров, молодые активисты П. Житецкий и П. Чубинский, которому предстояло стать одним из лидеров украинского движения в 70-е гг. и автором текста украинского гимна.14 О значении, которое придавала редакция языковому вопросу, свидетельствует письмо Костомарова А. Котляревскому: "Александр Александрович! Необходимо написать большую, ученую, филологическую работу, где показать, что южнорусское наречие есть самобытный язык, а не неорганическая смесь русского с польским. Это необходимо, от этого зависит наше дело".15 Если тезис Дж. Шевелева, что "лингвистическое развитие" породило украинское политическое движение, представляется все же преувеличенным, то с его утверждением, что языковой вопрос был центральным для украинского национального движения в XIX в., трудно не согласиться.16

До начала 60-х гг. обсуждение языкового вопроса касалось, если можно так выразиться, "нестатусных" аспектов. Против использования украинского языка в произведениях художественной литературы, а тем более при публикации исторических памятников, никто не возражал. Скептицизм в отношении возможности создания самостоятельной "высокой" литературы на украинском был среди русских распространенным мнением, но никто, в том числе и правительство, на протяжении всего XIX в. не предполагал решать этот вопрос запретами, будучи убежденным в предопределенности неудач украинофильских усилий в этой сфере.

Собственно, судьба самой "Основы" служила аргументом в пользу такой точки зрения. Тираж за 1861 г. не был распродан до конца, а с начала 1862 г. журнал испытывал серьезные финансовые затруднения из-за недостатка подписчиков, постоянно задерживал выпуск очередных номеров и закрылся к концу года, причем без каких-либо экстраординарных репрессий со стороны властей, которые могли бы рассматриваться как причина этого.17

Возможность использования украинского языка в начальном обучении народа, как мы показали, в 1861 г. также еще вполне допускалась. Ситуация принципиально менялась, когда в публицистике "Основы" язык стал приобретать универсальное, сакральное значение. Возможность выразить региональную специфику в художественной литературе, возможность быстрее и легче научить крестьян читать и сообщить им важные правительственные решения – все эти аспекты отступали на второй план. Главной становилась идентификационная, символическая, национально-репрезентативная роль языка. Все те функции, которые украинский выполнял до сих пор, рассматривались теперь как начальные шаги к полной языковой эмансипации, и "Основа" прямо писала об этом. "Неужто, в самом деле, русский язык имеет монополию быть органом науки, проводником образованности?"- восклицал П. Житецкий, и продолжал: "Великорусский язык – и народный, и литературный, не есть ближайший и прямой орган малоруссов".18 Костомаров соглашался, что "смешно было бы, если бы кто-нибудь перевел на южно-русский язык "Космос" Гумбольдта или "Римскую империю" Момзена", добавляя, что "для такого рода сочинений еще не пришло время (выделено мной – А. М.)".19

Здесь нужно сделать теоретическое отступление. В литературе о национализме широко признано, что вопрос о языке, то есть стремление к эмансипации языка, к превращению его из по-преимуществу народного диалекта в стандартизированный, развитый литературный язык было типичной чертой национальных движений в Центральной и Восточной Европе. Б. Андерсон даже называл определенную стадию этих движений "лексикографическими революциями".20

Изучавшие эти процессы социолингвисты выделили несколько факторов, которые они считают решающими для успешной языковой эмансипации. Это, во-первых, развитость языка, то есть использование его во всех культурных и социальных контекстах, для всех коммуникационных задач. Во-вторых, историческое наследие языка, реальное и изобретенное. В-третьих, уровень его стандартизации. В-четвертых, дистанция, масштаб отличий от языка, по отношению к которому данный язык пытается эмансипироваться. И, наконец, наличие группы активистов, идентифицирующих себя с этим языком и готовых посвятить свои усилия его сохранению и развитию.21

Достаточно самоотверженные и многочисленные активисты имелись. (Этого нельзя сказать о белорусском.) Историческая традиция по глубине была не хуже прочих – ее можно было возводить к Нестору, что и делалось. В стандартизации и развитости украинское движения за языковую эмансипацию заметно отставало, например, от чешского, служившего образцом. Эти задачи оставались актуальными в течение всего XIX в.22

Но уникальность ситуации украинского по сравнению с другими славянскими языками была связана с проблемой дистанцирования от русского. Собственно, в самой необходимости такого дистанцирования не было ничего особенного. В Галиции украинский решал такую же задачу в отношении польского. И русские, и поляки одинаково настаивали на том, что малорусский или русинский представляют собой лишь наречия, простонародные говоры их развитых языков. Уникальность определялась статусом русского языка. Это был единственный славянский язык, который выполнял функцию официального языка огромной империи, а значит экспансионистские, ассимиляторские позиции русского могли быть поддержаны всей мощью государственных институтов и всеми преимуществами, вытекавшими из владения русским. В XVIII – начале XIX в. для малороссийской элиты эти преимущества были уже достаточно ощутимы, результатом чего и стало поголовное владение русским.

Интересно, что программа Костомарова об использовании украинского языка в образовании, изложенная в цитированной статье, практически повторяла и по существу, и по аргументации статью Чернышевского, написанную по поводу появления первого номера "Основы". Собственно, Чернышевский ясно формулировал свои советы: "Преподавание малорусскому народу на малорусском языке, развитие популярной малороссийской литературы – вот по нашему мнению та цель, к которой всего удобнее и полезнее будет стремиться малороссам на первое время".23 Речь, разумеется не о том, что Чернышевский "придумал" Костомарову программу, а о том, что Костомаров, хотя и с существенным запозданием, стал прислушиваться к советам опытного конспиратора по части сознательного ограничения открыто декларируемых целей как для того, чтобы избежать репрессий властей, так и для того, чтобы не оттолкнуть симпатии части русского общества.

Между тем, современный европейский контекст, обрати мы взгляд на Германию, Британию или Францию, демонстрировал, что утверждение единого языка высокой культуры было общей тенденцией консолидации наций-государств. Совсем не случайно Чернышевский, поддержавший "Основу" в языковом вопросе, заметную часть статьи посвятил доказательству неприменимости этой аналогии в данном случае. "Лет 50 или 70 тому назад, каждый из них, вероятно, точно так же рад был бросить свой язык для великорусского, как чех тогда рад был стать из чеха немцем... или как теперь провансалец рад стать из провансальца истым парижанином по разговору. Теперь не то у малороссов".24 Русское общественное мнение, особенно по мере обострения русско-польского соперничества за Западный край, начинало, как мы увидим, обращать все больше внимания на различие между Империей с ее бесконечным этническим многообразием, и ее русским ядром, в которое многие включали, в отличие от Чернышевского, и Малороссию, настаивая на верности аналогии именно с провансальцами, а не чехами. Конфликтный потенциал вопроса о языке резко возрастал.

Проблемы особой украинской идентичности наиболее полно были рассмотрены в статьях Костомарова "Правда москвичам о Руси" и "Правда полякам о Руси", где он подчеркивал особость украинцев в сравнении и с великоруссами, и с поляками, оговариваясь при этом, что в политическом отношении Южная Русь тесно связана с Москвой, а по складу народного характера ближе к Польше.25 Последний тезис был весьма рискованным в свете русско-польских отношений вообще и русско-польского соперничества в Западном крае в особенности. Костомаров наверняка осознавал это, ведь до того времени постоянным мотивом всех украинофильских публикаций было подчеркивание необходимости единого фронта против поляков. Единство Руси, то есть ее северной и южной ветвей, Костомаров интерпретировал как единство равных по статусу и самостоятельных элементов, подчеркивая значение федеративного начала, которое, по его мнению, лежало в основе истории Руси удельного периода.

Федералистские идеи были подробно развиты Костомаровым в программной статье " Мысли о федеративном начале в Древней Руси", напечатанной в первом номере журнала. "Вся история Руси удельного периода есть постепенное развитие федеративного начала, но вместе с тем и борьбы его с началом единодержавия". "Это начало федерации не представляет в истории нашей чего-то исключительно-свойственного Славянскому племени; его встречаем мы как у древних, так и у новых народов, где только живучесть нравственных сил человека не была подавлена насильственным сплочением", – писал Костомаров, ясно давая понять, что рассуждения его касаются не только времен давно минувших, а также подчеркивая принципиальное отличие своего понимания федерализма от славянофильских идей самостоятельности земель.26 (Славянофилы полагали, что самостоятельность земель не противоречит самодержавному принципу, поскольку невмещательство царской власти в местные дела сочеталась в их программе с отказом земель от вмешательства в политическую сферу как исключительную прерогативу самодержавия.)

Фактически статьи Костомарова в "Основе" стали развернутым, хотя и существенно сглаженным из-за цензурных соображений, изложением той концепции, которая в сжатом виде была им представлена уже в начале 1860 г. в статье "Украйна", анонимно опубликованной в "Колоколе" Герцена.27 "В будущем славянском союзе... наша Южная Русь должна составить отдельное, гражданское целое на всем пространстве, где народ говорит южнорусским языком." Завершалась статья так: "Пусть же ни Великороссы, ни поляки не называют своими земли, заселенные нашим народом".

Публицистика "Основы", особенно статьи Костомарова и Кулиша, сыграла очень важную роль в дальнейшем развитии событий. Она имела мощный пропагандистский эффект, на который и была рассчитана. Статью Костомарова "Две русские народности" Д. Дорошенко называл "Евангелием украинского национализма".28 Вот что говорит неизвестный украинский автор в письме от ноября 1861 г., перлюстрированном жандармами : "безошибочно можно сказать, что 'большая часть молодого поколения заражена украинофильством; за что, конечно, нужно благодарить 'Основу' ".29 Но побочный, незапланированный эффект был не менее сильным. Выходящая в Петербурге "Основа" весьма внимательно читалась в русском обществе, которое постепенно, во многом благодаря журналу, начало осознавать действительные цели украинофильского движения. В своей "Автобиографии", написанной в 1875 г., где он последовательно (и неискренно) отрицает наличие каких-либо сепаратистских идей и намерений у сотрудников "Основы", Костомаров вспоминает, что "независимо от печатных намеков, появлявшихся кстати и некстати в периодических наших изданиях, я тогда получал письма с укором за мою статью ("О федеративном начале древней Руси" – А.М.) и с отысканием в ней такого смысла, какого я не заявлял".30 О том, что "хамократия гомонить дуже против предполагаемых в его (Костомарова – А. М.) статьях задних мыслей", писал Белозерскому уже в августе 1861 г. из Полтавы Пильчиков.31

Первая реакция петербургской и московской прессы на появление "Основы" была вполне благожелательной, так что Редакция в объявлении о журнале на 1862 г. даже выражала благодарность "образованнейшим великоруссам за трогательное [...] доброжелательство".32 Однако с течением времени, в особенности после появления упомянутых статей Костомарова, все больше изданий начинает полемизировать с "Основой", каждое исходя из своих особых соображений.

Единственным, пожалуй, изданием, которое оказывало украинскому движению безусловную поддержку, был свободный от цензуры "Колокол". Редакция вполне солидаризовалась с взглядами Костомарова, и в 1863 г. заявляла: "Автор превосходной статьи в "Колоколе" 1860, лист 61 (это была уже упоминавшаяся статья Костомарова "Украйна" – А. М.), заключает следующими словами, сжато представляющими все воззрение наше: "Пусть же ни великоруссы, ни поляки не называют своими земли, заселенные нашим народом".33

Отношение "Современника" к украинскому национальному движению уже не было вполне однозначным. В 1860 г., когда первые признаки активизации украинофильства стали очевидны, Н. И. Добролюбов опубликовал в журнале рецензии на сборник поэзии Шевченко "Кобзарь" и на составленный Кулишем альманах "Хата". Взгляды Добролюбова по сути близки к позиции Белинского, хоть и начисто лишены агрессивности, присущей "неистовому Виссариону". "Русская цивилизация" противостоит у него не варварству, якобы характерному для старой Малороссии, как у Белинского, но "безыскусственной простоте малорусской жизни". "Конечно, на малороссийском не выйдет хорошо "Онегин" или "Герой нашего времени", так же как не выйдут статьи г. Безобразова об аристократии или моральные статьи г-жи Тур[...]Те малороссы, которым доступно все, что занимает Онегина или г-жу Тур, говорят уже почти по-русски[...]Настоящие же малороссы, свободные от влияния русского языка, так же чужды языку книжной литературы, как и наши простолюдины".34 Добролюбов писал о "маленьких разницах малороссийского наречия от русского" и высказывал сомнения, "достаточно ли будет чумацкой жизни и старых гайдамацких воспоминаний для дальнейшего обширного развития, которого ожидает г. Кулиш для своей литературы, и не придется ли ей опять сознательно сойтись с "соседней словесностью", которая, кажется, не совсем ему нравится".35 Хоть Добролюбов и заявлял, что "теперь писатели малороссийские не встречают тех насмешек и недоверчивости, на которые они жаловались прежде"36, сама его статья убедительно свидетельствовала обратное.

Между тем Чернышевский, второй из "столпов" журнала, вполне разделял позицию Герцена. Это нашло отражение не только в уже упомянутой его рецензии на первый номер "Основы". Признавая в украинцах самостоятельную нацию, Чернышевский в своей знаменитой статье "Национальная бестактность" осуждал отрицавших свою "украинскость" галицийских русофилов и их газету "Слово", а также призывал украинцев помириться с поляками, подразумевая необходимость совместной борьбы против общего врага – самодержавия.37 Демонстрируя типичное для российских демократов всех времен плохое знание реалий Запада, Чернышевский убеждал: "нынешним людям в своих чувствах и действиях надо бы руководствоваться не прадедовскими отношениями, а нынешними своими надобностями; иначе бретонцу следовало бы ненавидеть французов, которые когда-то угнетали бретонцев".38 (На самом деле ассимиляционное давление на бретонцев, как и их враждебность этим усилиям в XIX в. достигли апогея, а отнюдь не были преданьем старины глубокой.39)

Вполне солидарен с Чернышевским в его признании украинцев самостоятельной нацией с особым литературным языком был Апполон Григорьев. "Шевченко – последний кобзарь и первый великий поэт новой великой литературы славянского мира", – писал известный критик о "Кобзаре", явно полемизируя с Добролюбовым.40

Однако, антипросветительский и антимодернизаторский пафос некоторых публикаций "Основы", характерный в основном для текстов Кулиша41, "Современнику" не нравился, что уже после смерти критично настроенного к украинофильству Добролюбова вызвало в разделе "Свисток" январского номера за 1862 г. весьма желчные рассуждения о том, что "сыны благословенной Малороссии, изучая, самым усердным образом, философию, все-таки не смогли уразуметь – чем жид отличается от собаки, равно как и того, что – кроме искусства делать сало и хорошие наливки – для человеческого благоденствия на земле потребны и некоторые другие знания".42

Вполне вероятно, что это упоминание об антисемитизме "Основы" возникло в "Современнике" под впечатлением от полемики, развернувшейся в конце 1861 г. по поводу позиции журнала в еврейском вопросе.43 В статьях "Основы" часто встречалось слово "жид", и В. Португалов, один из евреев-читателей журнала, написал в редакцию с протестом против использования этого оскорбительного, по его мнению, прозвища. "Основа" ответила статьей "Недоразумение по поводу слова жид" в июньском номере, где объяснялось, что это слово на страницах малорусского журнала само по себе ничуть не обидно, потому что в Малороссии и Польше употребляется так же, как "еврей" в русском языке. (Объяснение это выглядело не совсем логично потому, что слово "жид" одинаково часто встречалось как в украиноязычных, так и в русскоязычных текстах "Основы".) Затем, однако, автор статьи пустился в рассуждения о том, почему евреев в Малороссии действительно не любят, заметив, среди прочего, что евреи не хотят с малороссами сближаться, в частности, учиться их языку. "Для нации не может быть ничего вреднее, как существование среди нея других народностей, которые держат себя в стороне и равнодушны к ее судьбам", – писала "Основа". (Отметим без удивления, а, напротив, как закономерность, что антиассимиляторский пафос украинофилов менялся на прямо противоположный, когда украинцы оказывались сильной стороной.)

Эта статья вызвала уже полемику со стороны издававшегося по-русски в Одессе журнала "Сион", напечатавшего в сентябре 1861 г. статью "Основа и вопрос о национальностях". "Не в частом употреблении слова "жид" усматриваем мы опасность, а в исключительно национальных стремлениях "Основы", – говорилось в редакционной статье "Сиона". "С какой стати одну часть, хотя бы и огромнейшую, вы смешиваете с целым? С какой стати вы требуете от одной народности сочувствия не к судьбам целого, а к судьбам все-таки одной из частей", – продолжал "Сион" и заявлял, что если уж евреи и будут ассимилироваться, то в общерусскую культуру, осуждая попытки "разбить и так малочисленную публику (т.е. образованные слои – А. М.) на мельчайшие еще кружки со своими особыми наречиями и подречиями, вместо того, чтобы вести ее под знаменем одного общего литературного языка, помимо мелких племенных распрей, к великим общечеловеческим целям".44

На это "Основа" отреагировала крайне раздраженной статьей Кулиша "Передовые жиды", где повторялся главный тезис прежних публикаций, а именно что "малороссияне сознаются откровенно, что не имеют вообще симпатий к иудейскому племени, среди их родины живущему", а "Сион" сравнивался с Иудой, т.е. обвинялся в доносительстве и провокаторстве.45 В ответ "Сион" напечатал обращение "К русским журналам", передавая "свое дело с "Основою" на суд всей русской публицистики".46 Этот призыв получил довольно широкий отклик – по подсчетам Р. Сербина по крайней мере дюжина русских изданий так или иначе включилась в полемику.47 Неверно утверждать, как это делал позднее Драгоманов48, что с этого собственно и начались нападки русской прессы на "Основу" – первые критические статьи в "Дне" появились уже в октябре, однако конфликт с "Сионом" ускорил превращение политической направленности "Основы" в предмет широкого обсуждения.

"Русский вестник" замечал в ответ на обвинения в доносительстве: "Ему (Кулишу – А.М.) повторяют то, что он сам о себе высказывает, и он приходит в самое истерическое негодование[...] Неужели г. Кулиш думает, что его занятия по части южнорусского наречия и народности – тайна, которую нам только теперь открыли редакторы "Сиона"?"49 Далее, однако, "Русский Вестник" утверждал, что вреда от усилий Кулиша и его единомышленников быть не может, а потому он волен и далее заниматься тем безнадежным делом, которым занимался до сих пор. Эту же снисходительно-презрительную позицию занял и "Русский инвалид": "Неужели г. Кулиш серьезно думает, что человек, не совершенно лишенный умственных способностей, может придавать "Основе" какое-либо другое значение, кроме того, которое придается "Пермскому сборнику" и газете "Амур"?50 Таким образом, даже в конце 1861 – начале 1862 г. враждебная украинофильству русская пресса склонна была, частью искренне, а частью напоказ, трактовать претензии "Основы" на представительство особой нации как безопасное чудачество.51

В отношении "Русского вестника" эта позиция уже означала принципиальный перелом. В начале 1861 г. Катков в литературном обозрении "Русского вестника" рассуждал совсем иначе: "Украина имеет свое наречие, которое довольно сильно и резко обозначилось с течением времени и почти готово само стать особым языком". Конечно, он уже в этой первой своей работе по украинскому вопросу ясно формулирует свои предпочтения. Говоря об особенностях украинцев, Катков подчеркивает, что "в этих существенных качествах желали бы мы видеть элементы общей русской народности; Малоросс, как свидетельствует история, есть такая же живая часть русского народа, как и Великоросс; они взаимно дополняют друг друга, и противоположность между ними есть противоположность одной и той же гармонии." Но продолжает он в сослагательном наклонении: "Сколько благодатных элементов могла бы внести Украйна в русскую жизнь, в русскую мысль, при благоприятных условиях!" Сравнение с западными славянами, которым он оперирует, призвано доказать пагубность иного развития событий, но вопрос, сбудется ли желанный вариант, для Каткова открыт. Катков ясно видит незавершенность, непредопределенность процесса формирования русской нации. "Нет возможности сомневаться в крепости и величии России как государственной силы. [...] Это факт небывалых размеров, но вопрос не в размерах этого факта и не в этом факте. Факт этот существует давно, но русского слова до сих пор еще не было слышно в мире; русская народность еще сама сомневается в себе; ищет себя и обретает. Где на народность большой спрос, где о ней слишком много говорят, там, значит, ее мало или там ее нет в наличности."52 Более того, Катков в течение всего 1861 г. печатал в своих изданиях объявления Костомарова о сборе средств на публикацию украинских книжек для народа. В этом контексте заявления Каткова, что "всякая попытка внешним образом стеснять или навязывать язык есть историческое безумие, недостойное насилие", звучали совсем иначе, чем готовность предоставить Кулишу возможность продолжать свою деятельность потому, что она заведомо обречена на неудачу.

В начале 1861 г. Катков открыт для диалога с украинофилами, его статья адресована прежде всего им, он допускает, хотя отнюдь и не приветствует, возможность формирования особой украинской нации и принципиально выступает против репрессий в отношении украинофилов. В конце 1861 г. Катков уже догматически отрицает объективное наличие проблемы, говорить с украинофилами теперь не о чем, эту проблему они просто "придумывают". Теперь остается только последний шаг – признать украинофильство опасным, и тогда репрессии будут оправданы. Из талантливого аналитика Катков постепенно превращает себя в не менее талантливого проповедника русского национализма, пряча, а с течением времени, вероятно, и забывая свои сомнения и критицизм, неуместные для нового жанра.53

К чести Каткова нужно отметить, что он понимал проблему заметно более глубоко, чем большинство современных ему и позднейших русских противников украинофильства, вполне искренно повторявших то, что он писал, начиная с 1862 г. Свое понимание сложности проблемы, ясно выраженное в статье 1861 г., он сознательно не пускал в свои позднейшие тексты в угоду их пропагандистской эффективности. Позднее Драгоманов напишет, что Катков в этой своей новой роли пропагандиста национализма был уникален только для России, что в Германии "чуть ли не каждый профессор и публицист есть такой же Катков по всем национально-политическим вопросам".54 Это добавляет новые нюансы к оценке эволюции Каткова – по крайней мере поначалу он, вероятно, считал этот выбор своего рода служением, выполнением той для людей его калибра черновой, чтобы не сказать грязной, работы, которую он полагал необходимой и на которую других квалифицированных исполнителей в России 60-х гг. не нашлось.

Тогда же, осенью 1861 г., славянофильский "День" продолжил, теперь уже по поводу статей Костомарова, начатые еще Погодиным и Максимовичем квазиученые препирательства на тему исторических прав велико- и малороссов на Киев.55 Затем газета выступила против особого "малорусского патриотизма" и надежд на развитие малорусского языка в литературный. Вопрос о такой возможности, по мнению "Дня", "a priori решается отрицательно".56

Особое место в публицистике "Дня" по украинскому вопросу принадлежит статье В. И. Ламанского в октябре 1861 г. , в которой уже достаточно четко были сформулированы основные элементы той позиции, которая двумя годами позже будет заметно более агрессивно утверждаться Катковым. Ламанский прямо сравнил малорусский язык с patois во Франции, подчеркивая нецелесообразность стараний украинофилов превратить это наречие в развитый язык, "когда для Малой и Великой Руси обоюдными их усилиями уже выработан один общий литературный язык".57 Далее, в связи с претензиями поляков на объединение Западного края с Царством Польским, Ламанский пишет: "Малоруссы и Великороссы с Белоруссами, при всех несходствах и насмешках друг над другом, образуют один Русский народ, единую Русскую землю, плотно, неразрывно связанную одним знаменем веры и гражданских учреждений... Отнятие от России Киева с его областью повело бы к разложению Русской народности, к распадению и разделу Русской земли".58 (Заметим, что речь все время идет о "русской народности" и "русской земле", но не об империи.) Статья Ламанского была вполне понята в лагере украинофилов и вызвала энергичный протест "Основы": "Для нас одинаково смешон и шляхетский гонор поляков, обзывающих малорусский язык хлопской мовой, так и вельможная деликатность великоруссов, употребляющих для этой цели французское выражение".59 Отметим, что "Основа" откликнулась на статью Ламанского с задержкой почти в полгода. Возможно, редакция решила вступить в полемику только тогда, когда, после истории с "Сионом", стало ясно, что на дальнейшее молчание большинства русских изданий рассчитывать уже не приходится. В случае с либеральной петербургской прессой это молчание можно трактовать как благожелательное, во всяком случае "Русская Речь" упрекала "Сион" в бестактности, "на которую противникам неудобно (по цензурным соображениям – А. М.) возражать".60

Период более острой полемики начинается летом 1862 г., когда катковский "Русский вестник" напечатал в приложении "Современная летопись" пространное письмо "Из Киева" П. B. Анненкова с критикой "малорусской партии".61 (Только после этой публикации "Русский вестник" перестал помещать объявления Костомарова о сборе средств на издание малороссийских учебников. В других изданиях, в частности в "Санкт-Петербургских ведомостях", эти объявления продолжали выходить вплоть до рассылки Валуевского циркуляра.)

Провинциальные издания также были расколоты, как и столичные. Редактор "Киевских ведомостей" П. Г. Лебединцев защищал "Основу" в полемике с уроженцем Малороссии редактором "Петербургского Еженедельника" В. И. Аскоченским.62 А начавший выходить в 1862 г. "Вестник Юго-Западной и Западной России" К. А. Говорского возражал, пока достаточно сдержанно, Чернышевскому: "Хотя мы сами принадлежим к племени малорусскому, однако же решительно не находим в нашем языке тех литературных достоинств, которые почему-то приписывает ему автор ("Национальной бестактности" – А. М.); да и единства-то малорусский язык, употребляемый в разных до сих пор вышедших книжках, не имеет. Наш общерусский литературный язык есть такое же достояние малоруссов, как и великоруссов, потому что в развитии его оба великие племена принимали участие[...] Мысль о какой-то отдельности малорусского народа и его языка мы считаем просто нелепостью, которая довела бы его не до отдельности, не до самостоятельности, но до погибели; без нашего выработанного, уже богатого письменными произведениями общерусского языка, его неизбежно ожидает исчезновение в волнах известной нам западной пропаганды".63 Автором этой неподписанной статьи был, по всей видимости, С. С. Гогоцкий, который, как мы видели, еще в 1859 г. активно развивал эти идеи: " Мы должны всячески поддерживать единство трех племен Русских, а иначе... Латино-Ляшская партия его (малороссийский народ – А. М.) сейчас же раздавит или по крайней мере прямо подавит и ассимилирует. Ляхи это отлично понимают, и потому то они постоянно, под видом искреннейшего благожелания, нашептывают нам, что Малороссия может быть самостоятельною. Нас то, Западных Малороссиян обмануть трудно; но Восточные Малороссияне, как я заметил, легко даются и уже дались в обман. Они не замечают того, что Ляхам и Иезуитам только того и нужно, чтобы 1е, развить нерасположение в Малороссиянах к Великоруссам; 2е развить мысль об отдельности, и 3е, вытолкать употребление литературного русского языка. Ляхи очень хорошо знают, что если бы Малороссия оторвалась от Великороссии, то первую, особенно Западную, они схватили бы тотчас же и задушили, как кот мышку."64

Таким образом, обсуждение направления "Основы" и украинофильства вообще в 1862 г. все больше затрагивало такую основополагающую для русского общественного мнения проблему, как границы и принципы организации русской нации, а также постепенно обострявшийся польский вопрос. Как следствие, в дискуссию вовлекались все новые петербургские, московские и киевские издания, а тон ее становился постепенно таков, что украинские активисты сочли за благо в сентябре 1862 г. направить в "Русский вестник" коллективное письмо с объяснениями по поводу звучавших обвинений. Газета опубликовала его в ноябре под заголовком "Отзыв из Киева".65 Во вполне народническом по духу тексте решительно отвергалось обвинение в "государственном сепаратизме" и вообще подчеркивалось, что "никто из нас ... не говорит и не помышляет о политике".66 "Другое дело, если под словом сепаратизм разумеют желание развить южно-русский язык и южно-русскую литературу. Это желание мы действительно имеем", – признавались авторы письма, полагая, что в русском общественном мнении оно должно выглядеть вполне естественным и безвредным. Под письмом стояла 21 подпись, первыми из которых были подписи его составителей Владимира Антоновича и Павла Чубинского, лидеров Киевской громады.

Параллельно некто, скорее всего из числа подписавших это письмо, предпринял другой, и весьма затейливый, защитный маневр. В бумагах сенатора А. А. Половцева сохранилась анонимная "Записка о состоянии Юго-Западного края", датированная 12 октября 1862 г. Вероятно, он получил ее от начальника III отделения П. А. Черевина, когда готовился к своей инспекции края в 1880 г.67

В записке давалось довольно подробное описание Края и его тогдашнего положения с умеренно-либеральных позиций и от лица великорусса. Роль главного врага отводилась полякам. Особый интерес представляет характеристика, данная в записке украинофильству. "Журнал "Основа" сделался органом умеренной и разумной партии малоруссов, желающих умственного возрождения своего племени не в видах разобщения его с Россиею, а в цели сознательного участия его в общем прогрессивном движении русского народа". Хотя некоторые "пуристы", – говорилось далее, – доводят свою любовь к малороссийской народности до абсурда и "стремятся навязать народу исключительно малорусскую грамотность, опасного в этом крайнем проявлении малорусского патриотизма ничего нет". Партия хлопоманов – так польская шляхта называла членов киевской украинофильской Громады – характеризовалась как "несколько похожая на нашу современную славянофильскую партию и составляющая только переходную ступень к слиянию польской шляхты с русским населением края". "Лучшим доказательством безвредности и неопасности тенденций партии хлопоманов, – утверждалось далее, – может служить питаемая к ней ненависть шляхты".68 Очевидно, что автор(ы) записки стремились нейтрализовать в восприятии III отделения негативный эффект газетных публикаций, теперь от имени благонадежного великоросса.

Хотя прежний благожелательный или по крайней мере терпимый тон по отношению к украинскому движению в московской и киевской прессе с конца 1861 г. уступил место настороженности и подозрениям в сепаратизме, весь 1862 г. конфликт по-прежнему не описывался в категориях жесткой конфронтации. Даже "Современная летопись" Каткова, публикуя коллективное письмо украинофилов, заявляла, что менее всего желает, чтобы "попытки малороссийской литературы встречали какое-нибудь внешнее противодействие и подвергались стеснению", и лишь сетовала, что "многие добрые силы" могут быть отвлечены на "бесплодное и безуспешное дело".69 Перелом, однако, был уже близок.

Защитники украинских активистов в петербургской прессе подчеркивали беспочвенность подозрений в сепаратизме. Сами они также отвергали эти обвинения. Не подлежит сомнению, что часть украинофилов делала это неискренне. Не стоит, однако, и забывать, что тогдашние условия не оставляли другого выхода тем, кто не стремился стать объектом немедленных полицейских репрессий. Боязнь спровоцировать карательные меры властей против "Основы" составляла неотъемлемый фон этой полемики – вся пресса, вне зависимости от идейной ориентации, в 1861-1862 гг. решительно выступает за свободу слова.



Примечания

1 Именно так и пометил Долгоруков на полях прочитанного им письма: " кто такой Кулиш?". ГАРФ. ф. 109, Секретный архив, оп. 1, ед. хр. 1762, л. 2.

2 См. Бернштейн М.Д. Журнал "Основа" i український лiтературний процес кiнця 50-60-х рокiв ХIХ ст. Київ, 1959. С.14-17.

3 ГАРФ. ф.109, Секретный архив, оп.1, ед. хр. 1764, л.1об.

4 В 1862 г. предводители дворянства Подольской губернии подали адрес, в котором призывали царя объединить Юго-западный край с Царством Польским и оставить крестьянскую реформу в этих землях на усмотрение местных польских землевладельцев.

5 "Ни одна пядь Русской земли не может быть уступлена Царству Польскому", – писал наиболее компромиссно настроенный к полякам среди высших сановников П.Валуев в докладе императору в декабре 1862 г. (РГИА, ф. 908, оп. 1., ед.хр. 185, л. 5.) Когда влиятельный лидер польского Земледельческого общества граф Анджей Замойский, которого правительство очень хотело привлечь к сотрудничеству, поставил условием объединение Западного края с Царством, все переговоры с ним были прекращены.

6 Кажется, наиболее ранний проект такого рода, сразу привлекший внимание Валуева, был изложен в письме Подольского гражданского губернатора Р. И. Брауншвейга от 4 июня 1861 г., впоследствие назначенного на высокий пост в Царстве Польском. См.: РГИА, ф.1282, оп.1, ед.хр. 19, лл.20-23. Целую подборку более поздних проектов см. ГАРФ. ф. 109, оп. 37, 1863 г., ед.хр. 23, ч. 175.

7 Церашкович П.У. Беларусы. Энцыклапедыя Гісторыі Беларусі. Мінск, 1993, C. 471.

8 См., например, рассуждения Каткова о готовности "польских фанатиков ... прикинуться завзятыми украйнофилами,.. имея на мысли великий идеал в лице Конрада Валленрода". В кн.: М.Н.Катков. 1863 год. Собрание статей, по польскому вопросу, помещавшихся в Московских Ведомостях, Русском Вестнике и Современной Летописи. Выпуск 1. М., 1887. С.276-277. Подробнее о "хлопоманстве" см. Пыпин А.Н. История русской этнографии. Т.3. Этнография малорусская. СПб., 1891.; а также Миллер А. Украинофильство. Славяноведение, 1998, №5.

9 О могиле Шевченко как национальном символе см.Yekelchyk S. Creating a Sacred Place: The Ukrainofiles and Shevchenko's Tomb in Kaniv (1861-ca.1900) // Journal of Ukrainian Studies. Vol.20, Nos.1-2. (Summer-Winter 1995) P.15-32.

10 См.: Основа. Объявление об издании и Программа. Приложение к №1 за 1861 г. C.1.

11 Там же, C.2.

12 Там же, C.5.

13 О характерных чертах таких движений см. Anderson B. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. Verso, London, 1991, 2nd ed., глава "Old Languages, New Models", P.67-82.

14 П.Чубинский. Два слова о сельском училище вообще и об училище для сельских учителей. "Основа", 1862, №4; П.Житецкий. Русский патриотизм. Ответ "Дню" // Основа, 1862, №3.

15 Україна, 1929, №10-11. Кiлька записок М.І. Костомарова з 1859-1870 рокiв. C.70.

16 George Y. Shevelov. Evolution of the Ukrainian Literary Language. // Ivan L. Rudnytsky (ed.) Rethinking Ukrainian History. Edmonton, 1981. P.226-227.

17 Цензурные вмешательства в деятельность "Основы", конечно, имели место, но число их не было специально высоким в сравнении с другими изданиями. Предупреждений редактору и связанной с ними угрозы закрытия журнала не было. Подробнее о причинах закрытия "Основы" – финансовых, организационных, а также связанных с разногласиями в редакции – см. Бернштейн М. Д. Журнал "Основа" i український лiтературний процес кiнця 50-60-х рокiв ХIХ ст. Київ, 1959. С. 198-208. В частности, Бернштейн пишет: "Мнение, что Основа погибла только из-за цензурных притеснений – не может считаться обоснованным". Впрочем, отношение В.Белозерского в цензурный комитет от 19 декабря 1862 г. доказывает, что инициатива прекращения "Основы" исходила от самой редакции. (Обращение см. РГИА, ф. 772, оп. 1, ч. 2, ед. хр. 5049.) Этого же мнения придерживался М. Драгоманов: "Основа замолчала, нужно заметить, не от того, что ее администрация задушила, а через беспорядок в редакции." (Драгоманов М. Лiтература росiйска, великоруська, українська i галицька", Правда,, 1874, №3, C.113) О падении популярности "Основы" свидетельствуют такие цифры: в 1861 г. в Полтаве, оплоте украинофильства на левом берегу Днепра, на "Основу" подписались 53 человека, а в 1862 – 24. (Дудко В. Полтавська Громада початку 1860-х рр... C.156.) Пишу об этом подробно, поскольку тезис о закрытии журнала из-за преследований властей широко распространен в эмигрантской украинской историографии.

18 П.Житецкий. Русский патриотизм. Ответ "Дню" // Основа, 1862, №3. С.8, 14-15.

19 Н.Костомаров. Мысли южнорусса. О преподавании на южнорусском языке // Основа, 1862, №4. С.2.

20 B. Anderson. Imagined Communities... P. 67-84; См. также H. Seton-Watson. Nations and States...P. 11.

21 См.: W.A. Stewart. A Sociolinguistic Typology for describing national Multilingualism // Joshua Fishman (ed.) Readings in the Sociology of Language. Mouton, The Hague, 1968; R. Sussex. Lingua Nostra: The Nineteenth-Century Slavonic Language Revivals // R. Sussex and J.C.Eade (eds.) Culture and Nationalism in the Nineteenth-Century Eastern Europe. Slavica Publ., Inc., Columbus, Ohio, 1983.

22 См., например, George Y. Shevelov. Evolution of the Ukrainian Literary Language... P.225, 229-230

23 Современник, 1861, №1, "Новые периодические издания. Основа, 1861, №1". С.71-72.

24 Там же, C.70.

25 Основа, 1861, №10.

26 Основа, 1861, №1. C.121, 158.

27 Колокол, 15 января 1860 г., лист 61, С.499-503.

28 См. Dmytro Doroshenko. A Surway of Ukranian Historiography. The Annals of the Ukrainian Academy of Arts and Sciences in the United States. N.Y. 1957. Special issue, vol.5-6. P.139.

29 ГАРФ, Секретный Архив, ф.109, оп.1, ед. хр.1765, лл.1-1об. (Выписка из письма с неразборчивой подписью со ст. Репки Черниговской губ. к Ивану Васильевичу Дриге в Москву. 19 ноября1861.)

30 Н.Костомаров. Автобиография. В: Н.И.Костомаров. Исторические произведения. Автобиография. 2-е изд. Киев, 1990. С.533.

31 Дудко В. Полтавська Громада початку 1860-х рр... C.164.

32 Основа, 1861, №11-12. C.76.

33 Колокол, 10 июля 1863, лист 167, С.1375.

34 Современник, 1860, №3, раздел Современное обозрение, С.99.

35 Там же, С. 109, 117.

36 Там же, С.115.

37 Современник, 1861, № 7-8, раздел "Современное обозрение", C.1-18. Полную солидарность с программой Костомарова демонстировал "Колокол", на страницах которого М.Бакунин писал о будyщей славянской федерации и подчеркивал, что, по его мнению, "Украина... будет не Польшею, и не Россиею, а сама собою". См. М.А.Бакунин. Русским, польским и всем славянским друзьям. "Колокол", февраль 1962, Приложение к № 122&123, С.1026.

38 Современник, 1861, № 7-8, C.4.

39 См. Reece J.E. The Bretons against France. Ethnic minority nationalism in twentieth century Britany. Chapel Hill, 1977, P.30-32.

40 Время, 1861, №4, C.636-7.

41 См., например, стилизованные под простонародный говор "Письма с хутора", которые Кулиш печатал в "Основе" по-украински. "А что мы словесности вашей книжной не знаем, то скажите сами: что было бы хорошего, если бы мы сто лет назад то же самое, что и вы, читали, и того же, что и вы, набрались, а начитавшись и набравшись того лиха, как жаба грязи, начали бы по-вашему в наших селах и хуторах жить? Что бы это, скажите, была за пакостная, заимствованная словесность, от которой вы теперь и сами отказались и уже нам теперь хорошие книжки печатаете? [...] Чу вас, цивилизаторов! У вас все только сбыт и потребление на уме, и если бы весь мир закипел торговлей, то вам бы и рая Божьего не надо". См.: Основа, 1861, №1, C. 313-314. Отметим, что наряду с общим антимодернизаторским пафосом (пассаж насчет торговли и рая Божьего), Кулиш видит в модернизации опасный инструмент ассимиляции, которому традиционный крестьянин противостоит как хранитель "украинскости".

42 Цит. по: Основа, 1862, №2, С. 103.

43 Вопрос об антисемитизме некоторых лидеров украинофильского движения в XIX в. для нашей темы перифериен и заслуживает отдельного рассмотрения. Заметим только, во-первых, что, кроме Кулиша, несомненен антисемитизм Костомарова, составившего для саратовского губернатора "ученую записку" о возможности использования евреями христианской крови в ритуальных целях. Сообщая об этом в своей автобиографии, Костомаров с сожалением замечает, что "принужден был оставить еврейский вопрос" после возмущенной реакции адресата. (Костомаров Н.И. Исторические произведения. Автобиография. Киев, 1989, С. 494-5.) Имеются свидетельства об антисемитизме Драгоманова. (См., например: Бен-Ами. Мои сношения с Драгомановым и работа в "Вольном слове" // Еврейская старина, Пг.,1915, №3-4, С. 360.) Подробно об отношении Драгоманова к евреям см. статью И. Рудницкого, считающего обвинения Драгоманова в антисемитизме несправедливыми, но упоминающего и о противоположной точке зрения: Mykhailo Dragomanov and the Problem of Ukrainian-Jewish Relations. In: Rudnytsky I. L.Essays in Modern Ukrainian History. Edmonton, 1987, Р. 283-297.) Во-вторых же, оговоримся, что этот грех в российском и европейском контексте того времени отнюдь не выглядел "специфической" чертой.

44 Сион, 10.09.1861, №10. С.159-160.

45 Основа,№9, 1861, С.56.

46 Сион, 24.11.1861, №21. С.325.

47 Serbyn R. The "Sion" – "Osnova" Сontroversy of 1861-1862 // Peter J. Potychnyj and Howard Aster (eds.) Ukrainian-Jewish Relations in Historical Perspective. Edmonton, 1988. Р.94. "Сион" перечисляет "Русскую речь", "Русский Инвалид", "Русский вестник", "Русское Слово", "Сын Отечества", "Русский мир", "Северную Пчелу".

48 "Идея "сепаратизма" пущена "Сионом" и подхвачена "Русским вестником". См.: М. Т. (Драгоманов) Восточная политика Германии и обрусение. // Вестник Европы, март 1872, С.211.

49 Русский Вестник, ноябрь 1861. Статья "Какой бывает вред от монополии". Цит. По: Сион, 16. 03.1862. №37, С.582.

50 Русский Инвалид, 1862, №2, цит. по: Сион, 16. 03.1862. №37, С.583.

51 Поддержали "Основу" в этом споре "Одесский вестник", редактировавшийся украинофилом Н. Сокальским, и "Северная Пчела", признавшая украинцев отдельной нацией и украинский самостоятельным литературным языком. (Северная пчела, 1862, №44, С. 174.) Подробнее см. Serbyn R. The "Sion" – "Osnova" Сontroversy... Р. 96-98. Замечу, что богатая материалом статья Сербина не всегда свободна от "проукраинофильской" тенденции в его интерпретации.

52 Русский Вестник, Т. 32, 1861, С. 2-5.

53 Весьма сходную эволюцию позиции Каткова по полькому вопросу подробно проследил Х. Глембоцкий. См. Henryk Głębocki. "Co zrobic z Polską?" Kwestia polska w koncepcijach konserwatywnego nacjonalizmu Michaila Katkowa // Przegląd Wschodni, Т.IV, Z.4, 1998, S.853-889; а также Wiktoria Śliwowska. Petersburg і społeczeństwo rosyjskie wobec kwestii polskiej // Powstanie styczniowe. Wrzenie – Bunt – Europa – Wizje. Warszawa, 1991, S. 541-569. (Из западных текстов о Каткове наиболее адекватна глава 4 в кн. Edward Thaden. Conservative Nationalism... P.38-56.) Эволюция эта, наверняка, далась Каткову нелегко. Еще в конце 50-х Т. Н. Грановский говорил: "Из Каткова может выработаться отличный ученый [...], но от журналиста требуется нечто другое, чего у него нет и в помине". (Феоктистов Е. М. Воспоминания. За кулисами политики и литературы 1848 -1896. Ленинград, Прибой, 1929. C.91).

54 М.Т. ( Драгоманов) Восточная политика Германии и обрусение // Вестник Европы, 1872, №2, C.641.

55 См. статью И. Д. Беляева: День, №6 , 18 ноября 1861 г.

56 См. статью А. О. Гильфердинга "Славянские народности и русская партия в Австрии" // День, №7, 25 ноября 1861 г. C.17.

57 День, №2, 21 октября 1861 г. C.15.

58 Там же, C.17. Позднее Ламанский уже в панславистском духе писал об утверждении русского языка в качестве "языка высшей образованности" как об инструменте политического объединения всех славян, полагая, что при этом условии "образование общего славянского союза не представляет таких громадных трудностей, как политическое единство Германии". Он оговаривался, что "о насильственном распространении (русского) не может быть и речи", и ставил успех этого предприятия в прямую зависимость от успешного развития России: "Для этого нужно, чтобы русский язык стал носителем великих идей любви и свободы, необходимым деятелем общечеловеческого просвещения". См.: В.Ламанский. Национальности итальянская и славянская, в политическом и литературном отношении // Отечественные записки, 1864, T.157, №11-12, C.615-616.

59 Основа, 1862, №3, С.14.

60 См.: Сион, 16. 03.1862, №37, C.581.

61 Современная летопись Русского вестника, июнь 1862, № 25.

62 См. Ник.Фабрикант. Краткий очерк из истории отношений русских цензурных законов к украинской литературе // Русская мысль, 1905, кн.III, C.131.

63 Вестник Юго-Западной и Западной России, 1862, T.1, C.25, 26.

64 ГАРФ, Секретный Архив, ф. 109, оп. 1, ед. хр. 1763. л.1-3. (Выписка из письма Гогоцкого С. из Киева от 19 дек. 1859 г., к отцу Василию Вас. Гречулевичу, в СПб.)

65 Современная летопись, №46, ноябрь 1862 г.

66 Там же, C.5.

67 Подробно об инспекции Половцева см. гл. 14.

68 РО РНБ, ф.600, ед.хр.606, л.52об-55.

69 Современная летопись, №46, ноябрь 1862 г. C.3.



с. 1

скачать файл

Смотрите также: