Киевский период активизации украинофильства (1872-1876)


с. 1 с. 2




Глава 8. Киевский период активизации украинофильства

(1872-1876).


Новый период активизации украинофильства приходится на первую половину 1870-х гг., снова, как и в конце 50-х – начале 60-х, совпадая, а точнее – будучи одной из составляющих частей более широкого, общеимперского общественного оживления.1 Первые статьи, в которых ставилась под вопрос политика, воплощенная в валуевском циркуляре, появились в русских журналах в 1872 г. Наиболее заметной стала публикация с февраля по май в четырех номерах либерального "Вестника Европы" большой работы "Восточная политика Германии и обрусение". Автором ее был Драгоманов, скрывавшийся под псевдонимом М.Т.

Драгоманов постарался представить развернутое идеологическое обоснование тезиса, что ассимиляторская и централизаторская политика в отношении западных окраин противоречит интересам России. Во-первых, он утверждал, что она играет на руку врагам России, к которым он причислял поляков и Германию, готовившуюся, по его интерпретации, к распространению своего влияния на востоке Европы. Во-вторых, он доказывал, что ассимиляторская политика, скопированная с французского и прусского опыта, не соответствует российским условиям, ссылаясь на иные масштабы страны и на относительную молодость и слабость русской культуры по сравнению с французской и немецкой. Третий аргумент состоял в том, что Франция и Пруссия пользуются правом завоевателя, которого у России по отношению к Малороссии нет.2 В другой части статьи и вне сравнительного контекста, дабы не дразнить цензуру, Драгоманов замечал также, что успех франкоизации во многом был предопределен тем, что французский был "языком свободы".3

Главная цель Драгоманова заключалась в реабилитации украинофильства. Его интерпретация украинофильства словно возвращалась к официальной трактовке шефа жандармов А. Ф. Орлова в конце 1840-х: "Костомаров не украинофил, а 'украинский славянофил', как есть 'московские славянофилы' "4, а Шевченко – "единственный русский поэт, рожденный в юго-западном крае".5 Если они и украинофилы, то русские украинофилы в противовес украинофилам польским, то есть полякам, стремившимся использовать украинскую идею с целью оторвать Малороссию от Северной Руси. Драгоманов доказывал, что они были сторонниками русского единства, но единства в многообразии, с сохранением малорусской специфики и развитием местного языка.6 В интерпретации Драгоманова эта позиция находила широкую поддержку и понимание в русском обществе до тех пор, пока люди чужие – "Сион" и поляки – не возвели на украинофилов ложного обвинения в политическом сепаратизме.7 И только затем, по Драгоманову, эти обвинения в сепаратизме были подхвачены "Русским вестником", который исходил из неверной идеи о применимости западной программы ассимиляции к российским условиям.

В то же время Драгоманов критиковал и петербургскую либеральную прессу, "явно враждебную ко всяким толкам об окраинах". Эта часть его рассуждений заслуживает пространного цитирования. "Это по настоящему и есть наша ультрарусская партия, довольно многочисленная среди образованных людей в столицах и в Великой России; этот новый род "великорусских сепаратистов" говорит: да Бог с ними, с этими окраинами; нас, несомненных русских, на несомненной русской земле все-таки 30-40 миллионов, будем заниматься своими делами, а окраины пусть живут как хотят! Конечно, останься эти "ультрарусские" без Риги и Варшавы, и чего доброго без Вильно и Киева, они бы почувствовали себя не совсем ловко, и хорошенько пораздумав, они и теперь увидят, как тесно связаны нравственные и экономические интересы середины России с судьбою лежащих и дальше наших границ стран прикарпатских и придунайских. Но этот ультрарусский сепаратизм людей середины России совершенно понятен и естественен как реакция направлению, которое заботится так неловко об обрусении и перерусении племен."8

Две важных идеи сформулированы в этом фрагменте. Во-первых, Драгоманов стремится устранить опасность особой ассимиляторской "заботы" о Малороссии как части русского "идеального отечества", которая, наряду с Белой Русью, подлежала бы русификации прежде других, "нерусских" западных окраин. С этой целью он, с одной стороны, говорит об ошибочности стремления к "перерусению" или "дорусению", подчеркивая тем самым уже и так "русский" характер Малороссии. ( Русскость здесь интерпретируется как родовое понятие, не предполагающее тотальной культурной гомогенизации.) С другой стороны, отчасти противореча сам себе, Драгоманов старается "вписать" Украину в общий ряд других окраин, перечисляя малорусскую проблему наравне с эстонской, латышской, литовской.9

Во-вторых, и этого главное, он предлагает новую, более привлекательную для российских империалистов, "упаковку" федеративной идеи, которая теперь не только должна обеспечить целостность империи, но и ее экспансию. Драгоманов утверждает, что именно неассимиляторский характер русской политики даст ей преимущество в борьбе с централизаторской националистической Германией за господство в Восточной Европе. В этой связи он особенно подробно рассказывает, как репрессии против украинофилов в России подрывают симпатии к Москве среди русинов Восточной Галиции.10 Эта идея Драгоманова вскоре получила, как мы увидим, приверженцев даже среди высокопоставленных сановников.

Вскоре Драгоманов напечатал специальную статью "Русские в Галиции", где осуждал репрессивную политику Вены и, между прочим, с симпатией к пострадавшему передавал рассказ униатского священника C. Качалы о том, как тот лишился деканства за то, что начал свое выступление в 1868 г. на славянском съезде в Стромовце под Прагой со слов: "Позвольте, господа, и мне, как русскому, говорить с вами на русском языке".11 Кроме того, Драгоманов критиковал галицийских политиков за их консерватизм и нерешительность, стремясь закрепить лидерство киевской Громады. Драгоманов писал эти статьи, путешествуя по Европе по командировке Киевского университета. В Киеве же в это время люди самых разных политических взглядов выдвигают несколько проектов организации научных обществ. Было бы неверно, как это сделал в свое время Ф. Савченко, характеризовать все эти инициативы как попытки "украинского научно-культурного самоопределения".12 М. А. Максимович, предложивший проект организации "Киевского общества истории и древностей славяно-русских", и М. В. Юзефович, бывший одним из членов-учредителей Киевского Отдела Русского Императорского Географического Общества (далее – КГО), при всех принципальных различиях между ними – Юзефович вскоре будет с жаром писать доносы на украинофилов, а Максимович и помыслить такого не мог – в общей для них ненационалистической трактовке значения малорусской специфики стояли далеко от украинских националистов из круга бывших киевских сотрудников "Основы", возродивших в это время Киевскую Громаду. Активное участие громадчиков в создании и работе КГО и сделало короткую историю этого учреждения столь важной вехой в развитии украинофильства.

Историю КГО подробно описал Ф. Савченко.13 Прологом к созданию Отдела послужила работа этнографическо-статистической экспедиции для описания Юго-Западного края, организовать которую Русское Георграфическое Общество(далее – РГО) поручило только что вернувшемуся из ссылки П. П. Чубинскому. РГО было в то время весьма влиятельной и почитаемой в России организацией. Председателем его был великий князь Константин Николаевич, а членами общества состояли многие либерально настроенные сановники. (Из РГО вышла едва ли не половина ведущих деятелей крестьянской реформы.) Марка РГО обеспечила Чубинскому содействие всех властей, включая даже церковные, и в значительной мере избавила его от клейма политической неблагонадежности. Газета "Киевлянин" под редакцией В. Я. Шульгина, в недалеком будущем заклятого врага Чубинского и Драгоманова, в 1870-72 гг. неоднократно печатает похвальные статьи о работе экспедиции. Собственно, газета выступала за создание Отдела РГО в Киеве уже в 1866 г. Наконец, 20 апреля 1872 г. киевский генерал-губернатор А. М. Дондуков-Корсаков отправляет в. кн. Константину Николаевичу письмо с предложением открыть в Киеве Отдел РГО.14 При подготовке документов, необходимых для открытия Отдела, Дондуков-Корсаков консультируется и с Юзефовичем, и с Чубинским. В списке членов-учредителей Отдела рядом стоят имена Чубинского и Юзефовича, В. Б. Антоновича и Шульгина, украинофилов и их будущих гонителей.

Конфликт был заложен с самого основания КГО. Юзефович, который еще в 50-е гг. председательствовал в Комиссии для описания Киевского учебного округа, организованной генерал-губернатором Д. Г. Бибиковым, явно рассчитывал занять пост председателя Отдела. Однако деловые качества престарелого Юзефовича слишком оставляли желать лучшего – даже прежняя Комиссия под его началом проработала активно лишь до 1855 г., а затем "выдохлась". Комиссия для разбора древних актов, в которой Юзефович также председательствовал, держалась почти исключительно трудами В. Антоновича. Впрочем, независимо от этого, Чубинский и Антонович, представлявшие в КГО интересы Киевской громады, совсем не собирались уступать кому-то контроль над деятельностью Отдела. Шульгин и Юзефович были им полезны только на самой ранней стадии организации КГО, когда их имена придавали списку учредителей благонадежность и консерватизм. Киевский генерал-губернатор А. М. Дондуков-Корсаков, знавший о трудах экспедиции Чубинского, понимал, кто представляет в Отделе реальную творческую силу, и оказал поддержку "молодым". На учредительном собрании КГО 13 февраля 1873 г. председателем Отдела был избран Г. П. Галаган – персона грата и для властей, и для Громады15, а исполнительным секретарем стал Чубинский. Внимательно следивший из своей заграничной поездки за организацией Отдела Драгоманов писал: "Главное дело – состав членов и делопроизводитель – наши".16 Юзефович и Шульгин обнаружили себя в роли свадебных генералов.17

При своем избрании Чубинский произнес речь, в которой отметил, что после освобождения крестьян и восстания 1863 г. в Западном крае ожил русский элемент и призвал присутствующих работать во благо края, "откуда пошла есть русская земля". После заседания члены Громады критиковали Чубинского за эти заявления, указывая, что можно было обойтись без деклараций о политической лояльности, а говорить только о научных задачах Отдела. Тот оправдывался "высшими соображениями". Член Громады Ф. К. Вовк замечал позднее в своих воспоминаниях, что "в действительности все объяснялось порывом его (Чубинского) экспансивного темперамента".18

Представляется, что дело обстояло сложнее. Вот что писал из Страсбурга в июле 1863 г. Драгоманов В. Навроцкому, связанному с редакцией львовской украинофильской газеты "Правда".19 "Вы скажете, что "Правда" протестует против национального угнетения Украины. Отвечу на это, что Украина еще как национальность не выступила в России и сама себя еще не знает. Ей нужна научная и литературная работа, чтобы себя познать, а криками, да еще из-за границы, вы только повредите этой работе, которой теперь само правительство помогает организоваться такими вещами, как Географическое Общество. [...] Оставьте ж нам самим с Великоруссами реформировать Россию. [...]Я очень прошу передать мои слова во Львов, пусть там зададут себе такой вопрос: чувствуют ли они в себе силу Мадзини, видят ли в Киеве Молодую Италию – если да, пусть идут против России, но тогда пусть прямо зовут революцию, а если нет, тогда "Правде" также не следует делать из Львова Локарно или Лугано, как и "Слову" Венецию!!"20

Особенно важный источник для характеристики взглядов Драгоманова в этот момент – написанная в 1872 г. для "Правды", то есть не только без оглядки на цензуру, но и вообще не для русского читателя, а для украинофильски настроенных галичан статья "Антракт з історії українофільства (1863-1872)".21 Драгоманов говорит здесь немало критических слов в адрес предыдущего поколения украинофилов, критикует их за романтизм и максимализм, в том числе и в языковом вопросе. Требование перевести преподавание в школе преимущественно, а тем более и исключительно на украинский он считает не просто "бестактным", но и "скорее разрушительным, чем созидательным". Он признает, что протесты самих крестьян против этих планов "и правда случались", и были разумны, потому что это "обрекало народ на пищу святого Антония, то есть на 10-15 украинских книжек".22 Он не раз повторяет: "Умение читать по-русски не повредило бы нашему народу", "на заведение в школах на Украине государственного русского языка я смотрю как на факт исторически неизбежный".23 Программа Драгоманова в языковом вопросе уже свободна от фронтального противопоставления русского и украинского, она сводится к двуязычному преподаванию в начальной школе, с двуязычным русского-украинским букварем (по К. Д. Ушинскому) и с увеличением числа украинских книг по мере подготовки действительно качественных учебников, выбирать которые он предлагает "не по языку, а по цене того, что им написано".24 Сравнивая украинский с патуа и с платт-дойч, Драгоманов замечает, что и у провансальского, и у нижненемецкого на данный момент больше оснований претендовать на звание самостоятельного языка, чем у украинского, не имеющего систематизированной грамматики и словаря.25

Кажется, что лидеры киевской Громады Драгоманов, Чубинский и Антонович в это время действительно придавали легальной части своей деятельности первостепенное значение. Они готовы были, причем на достаточно длительную перспективу, ограничиться той позитивистской (культурной, научной, экономической) деятельностью, которую польские либералы-позитивисты, обретающие популярность именно в это время, называли "органической работой".26 Драгоманов в это время с симпатией говорит и об эволюции российского нигилизма в "серьезный позитивизм".27 Готовность "вместе с Великоруссами реформировать Россию" свидетельствует, что федералистские концепции, провозглашавшиеся в это время Драгомановым, не были тактической уловкой. Профессор Киевского университета В. Антонович, ставший с 1874 г. доцентом того же Университета М. Драгоманов, действительный член РГО, исполнительный секретарь его Киевского Отдела П. Чубинский, вскоре начавший неплохо зарабатывать и как управляющий сахарного завода, – эти и похожие на них активисты украинского движения начала 1870-х годов вполне могли стать для властей партнерами в диалоге, будь правительство достаточно либерально и открыто. 28

Вдумчивые люди в киевской администрации поняли это уже раньше. В архиве сохранились следы того, что еще в ноябре 1868 г. кто-то из высокопоставленных людей в Киеве писал в Петербург о желательности "предоставить преимущества" и улучшить материальное положение В. Антоновича, как человека влиятельного среди украинофилов и в то же время демонстрирующего неизменную умеренность во взглядах и поведении.29 Не исключено, что таких ходатаев за Антоновича было несколько. В записке куратора Киевского учебного округа П. А. Антоновича от 1875 г. упоминается, что о награждении В. Антоновича фермой хлопотал перед своим начальством ни кто иной как начальник жандармского управления Киевской губернии генерал Павлов.30 Тогда делу хода не дали. Теперь Дондуков-Корсаков шел на сотрудничество с этой группой, вполне отдавая, как мы вскоре увидим, себе отчет в украинофильском характере их убеждений, но рассчитывая, тем не менее, найти с этими людьми некий modus vivendi, разумеется на своих, а не их условиях. Генерал-губернатор надеялся – как показывают проанализированные нами тексты Драгоманова, не без оснований – на то, что стремление сохранить легальные организационные возможности, которые он предоставлял громадчикам, послужат не менее важным сдерживающим фактором, чем соображения личного благополучия. Не подлежит сомнению, что киевский генерал-губернатор был искренне привержен выполнению задачи, поставленной ему царем при вступлении в должность: "преследовать национальную цель окончательного объединения Юго-Западного края с великою семьею русскою".31 Но действовал он при этом на свой страх и риск, даже не пытаясь найти понимания и одобрения своей тактики в Петербурге. В обширной записке Дондукова-Корсакова царю "О более важных вопросах по управлению Юго-Западным краем", подготовленной как раз в 1872 г., ни украинофильство, ни украинская проблема вообще не упоминаются, в то время как полякам и евреям посвящены специальные обширные разделы.32 Главный Начальник Края был заранее уверен в том, что понимания и одобрения той тонкой игре, которую он собирался вести с украинофилами, он у царя не получит. Так мы в очередной раз сталкиваемся с отсутствием единства в политике властей в украинском вопросе.

Киевское общество относилось в это время к культурным манифестациям украинофильства с энтузиазмом. Даже "Киевлянин", ставший с 1874 г. центром объединения противников украинофильства, вынужден быть констатировать, что представление оперы Лысенко "Рiдзвяна нiчь"("Рождественская ночь") стало "в Киеве животрепещущим вопросом дня, привлекая толпами зрителей в театр и возбуждая в театральной зале огромный восторг и воодушевление".33

"Киевлянин" еще в начале 1874 г. старался демонстрировать терпимость к украинскому культурному движению. Газета исправно публикует материалы и протоколы КГО. "Киевлянин" даже напечатал на украинском рассказ И. Левицкого, снабдив его примечанием, что публикует этот "юмористический, бытовой этюд в оригинале, на малорусском языке, который в подобного рода очерках собственно не переводим".34 Об изначально терпимой позиции газеты свидетельствует и тот факт, что ее редактор Шульгин, покидая в 1862 г. кафедру в Киевском университете, рекомендовал себе на смену ни кого иного, как Драгоманова, чьи взгляды были ему хорошо известны.

Вскоре, однако, "Киевлянин" начинает кампанию против Громады и ее позиций в КГО. Впрочем, конфликт "Киевлянина" и лидеров Громады отнюдь не исчерпывался борьбой за влияние в КГО. К этому присоединился конфликт экономических интересов – начал выходить "Киевский телеграф", фактическим редактором которого был Драгоманов. Само существование двух ежедневных газет в Киеве ставило их в отношения острой конкуренции, при этом "Киевский телеграф" был явно живее и либеральнее "Киевлянина". ("Смело скажу, что на Украине никогда не было издания, которое так бы подходило по своему направлению программе Кирилло-Мефодиевского братства 1847 г., разумеется с соответствующими времени изменениями, как наш Киевский телеграф", – писал Драгоманов.35 Заметим, однако, что украинофильские симпатии "Киевского телеграфа" проявлялись очень умеренно, в духе драгомановского позитивистского подхода.) Дополнительным источником раздражения для Шульгина стало то, что с 1875 г. КГО передает право печатать протоколы своих заседаний от "Киевлянина" "Киевскому телеграфу".36

Наконец, между Юзефовичем и Драгомановым с Чубинским уже в 1874 г. очевидно произошел какой-то личный конфликт. Подробности его неизвестны, но можно догадаться, что последние позволили себе какие-то непочтительные замечания о возрасте своего оппонента, не исключено, что в ответ на поучения Юзефовича со ссылкой на авторитет седин. С тех пор "Киевлянин" неизменно писал о "иных, которые навсегда остаются юношами, хотя и принимают на себя руководство молодым поколением", а "Киевский телеграф" отзывался на нападки "обеззубевших авторитетов".37 Возможно, что начало конфликту положила статья Драгоманова "По поводу киевских застольных речей" в декабрьском номере "Вестника Европы" за 1873 г. Сравнив речь Юзефовича, произнесенную на обеде в честь посетившего Киев министра народного просвещения Толстого, с либеральной речью того же Юзефовича на обеде в честь Пирогова в 1861 г., Драгоманов саркастически высказал восхищение тем "самоотвержением, с коим г. Юзефович переживает разные эпохи, служит разным системам и высказывает разные мнения с одиноково стоической силою".38 Юзефович, судя по всему, обиделся смертельно, во всяком случае очевидец всех событий Ф. Вовк считал эту статью основной причиной вражды Юзефовича и Драгоманова.39

"Киевлянин", разумеется, совсем не собирался ограничиваться личными выпадами. Темой для идеологической атаки он вполне безошибочно избрал проблему языка. Сперва выступления газеты носят характер увещевания: "мы не видим сколько-нибудь разумного основания в стемлениях непременно, даже в азбуке, отличать малоруссов от великоруссов", "навязывать общелитературное свойство тому языку, в котором что ни колокольня, то свой говор – попытка едва ли возможная".40 Вскоре к ним присоединяются своего рода "отеческие" предупреждения: "Мы, местные люди, воочию близко ознакомившиеся с этим движением, можем только улыбаться перед ним [...]Тем не менее, другие издалека могут посмотреть на него иначе, и тогда, кроме единичных жертв ребяческого увлечения, им могут быть вызваны, как реакция, более общие суровые меры, довольно неблагоприятные для нашего умственного и общественного развития".41 Газета тут же определяла, чем это местное развитие должно ограничиваться – "серьезное стремление серьезных людей дать обработку южно-русской народной музыке", "серьезные чисто научные этнографические исследования". "Киевлянин", таким образом, отрицал не малорусскую специфику как таковую, но любые попытки представить эту специфику как основу для политической программы, тем более для национального и политического самоопределения. В очерке из Воронежской губернии, где рядом жили велико- и малорусские крестьяне, газета с умилением рассказывала о "соединении малорусской опрятности и некоторого чувства изящества с великорусской энергией и предприимчивостью" как о символическом воплощении общерусского единства.42

Позднее, в 1875 г., эта позиция нашла отражение и в полемике "Киевлянина" с Кулишем, выступившим с резкими личными нападками на Костомарова, Шевченко, Максимовича. (Именно в это время Кулиш написал известную фразу о "пьяной музе" Шевченко.) Максимович берется под защиту безоговорочно, как искренний и последовательный сторонник единства Руси. Заявляя, что не считает Шевченко и Костомарова пророками, газета защищает "народного поэта Шевченко", попавшего под вредное влияние украинофилов, "извратившее его естественные чистые помыслы". Так же и Костомаров защищается как "замечательный русский историк", "до скрытых убеждений" которого редакции "дела нет".43 "Киевлянин" пытается бороться за право "собственности" на Шевченко, Костомарова, Максимовича с "Киевским телеграфом", который, разумеется, тоже вступился за обиженных, но как за членов украинофильского "пантеона": "украинофильство едва ли создано и руководилось талантливыми и сколько-нибудь серьезными людьми"44, "относясь с порицанием к смешным и диким украинофильским увлечениям, мы всегда относились с полным сочувствием и уважением к произведениям южно-руссов"45.

Но вернемся в 1874 г. Деятельность КГО к этому времени получила одобрение III Археологического съезда, состоявшегося в Киеве в конце августа – начале сентября. Между тем, попытки Юзефовича и Шульгина провести в состав Отдела нескольких своих сторонников потерпели неудачу. Их кандидатуры были забаллотированы украинофильским большинством КГО. Отдел провел однодневную перепись населения в Киеве. И здесь несогласные с ее программой Шульгин и Юзефович ничего не могли поделать. Постепенно активизировалась издательская деятельность украинофилов.46

Эти события становятся предметом все более агрессивной критики на страницах "Киевлянина", с которой, помимо Юзефовича и Шульгина, выступали Л. Лопатинский, учитель киевской гимназии, Н. Ригельман, М. Ренненкампф, С. Гогоцкий и некоторые другие профессора Киевского Университета.47 Газета нападает на книжную лавку Л. В. Ильницкого, где продавались украинофильские издания: "склад различных укладов, выкладов и перекладов на языке, выдаваемом за малорусский".48 Тема неуклюжести многих тогдашних переводов ("перекладов") на украинский вообще не сходит со страниц газеты.49

Обсуждение языковой проблемы решительно переводится в политическую плоскость. "Зачем же вести преподавание на языке хотя родном, но не имеющем будущности и употребляющемся только необразованными людьми?[...] Когда кончить это преподавание? [...] Не следует ли подумать об устройстве гимназии, где бы преподавание шло по-малорусски? Не лучше ли, чтобы в волостях все бумаги писались на этом языке? Не следует ли в мировые, а пожалуй и окружные суды не принимать лиц, не знающих этого языка вполне основательно? Эти и подобные вопросы не содержат никакого абсурда и естественно вытекают из одного только вопроса о необходимости обязательного преподавания на малорусском языке в элементарной школе".50 Хотя автор статьи Н. А. Ригельман51, скрывавшийся под псевдонимом Левобережный, подчеркивал, что он "тоже хохол, [...] с умилением произносящий слова "галушки" и "варенуха", [...]любящий малороссийские напевы и малороссийскую деревню", это уже была тональность и способ аргументации Каткова. Для предложенной Драгомановым компромиссной программы двуязычного обучения при признании русского государственным языком такая критика просто не оставляла места.

Газета призвала КГО осудить "попытки насаждения малорусского языка", подчеркнув, что "громкое неодобрение таких работ не только выделило бы его в мнении общества от солидарности с подобными деятелями, но, может быть, образумило бы лица, злоупотребляющие его именем уже тем, что некоторые носят имена его членов".52 Другая тема критики КГО – его закрытость. "Отдел стал похож на католический орден", – писала газета в связи с отклонением кандидатур, предложенных Юзефовичем и Шульгиным.53 Отдел спокойно отвечал, что по политическим вопросам не высказывается, за деятельность своих членов вне Отдела не отвечает, а из 118 заявлений о приеме удовлетворил 114.54

Однодневную перепись "Киевлянин" критиковал прежде всего за то, что в перечень языков был включен малорусский, а также за то, что спрашивали о родном, а не разговорном языке, что давало малорусскому больший процент.55 И здесь Отдел был готов к отпору, предусмотрительно назвав в материалах переписи русский литературный язык "языком", а мало-, велико-, и белорусский "наречиями", соблюдя тем самым официальную иерархию.

Иначе, скорее как угрозы, начинают звучать и предупреждения, адресованные "Киевлянином" украинофилам. Газета предостерегает "увлекающуюся молодежь от повторения того, за что дорого поплатились ее предшественники в 60-х годах".56 "Так было в конце 40-х, так было в начале 60-х годов, не то же ли предстоит и семидесятым?" – прямо напоминал "Киевлянин" о разгроме Кирилло-Мефодиевского общества и валуевском циркуляре.57

Вся эта антиукраинофильская кампания "Киевлянина", проходившая к тому же на фоне массовых арестов участников "хождения в народ" летом 1874 г., к началу 1875 г. стала давать определенные результаты. В феврале заместитель председателя Отдела В. В. Борисов, не раз атакованный "Киевлянином" за пособничество украинофилам, заявил о своей отставке. 28 апреля заявление о сложении с себя обязанностей председателя прислал Галаган. Избранный на его место генерал А. О. Шмит отказался от оказанной ему чести. В результате председателем стал В. Б. Антонович, который отнюдь не имел у петербургских властей того кредита доверия, что Галаган.

Однако довести разгром Отдела до конца в тот момент не удалось. Дело в том, что его решительным защитником выступил Главный Начальник Края, как вполне официально именовался Дондуков-Корсаков. Он утвердил избрание В. Антоновича председателем, что положило конец затянувшемуся кризису в руководстве Отдела. Когда Юзефович, в отличие о Галагана и Борисова, постарался сделать свой собственный выход из КГО 28 марта 1875 г. как можно более демонстративным и написал для "Киевлянина" особенно резкую статью, объясняющую причины этого шага, генерал-губернатор поспешил организовать цензурный запрет публикации как разжигающей ненужные страсти.58 Чтобы предотвратить ее напечатание за пределами края, Дондуков-Корсаков поручил отослать статью в Главное Управление по делам цензуры вместе с отрицательным отзывом киевского цензора. Сам же генерал-губернатор 16 апреля отправил письмо министру внутренних дел А. Е. Тимашеву. В этом послании Дондуков-Корсаков решительно вставал на защиту Отдела. Он подчеркивал, что ему известно все, что происходит в Отделе и что то обстоятельство, что многие члены Отдела "сочувствуют украинофильству", совсем не означает, что сам Отдел является украинофильским центром.59 (Последнее замечание убедительно свидетельствует, что генерал-губернатор не был наивной жертвой конспиративных усилий Громады, а прекрасно понимал ситуацию.) Дондуков-Корсаков уверял далее, что не имел бы ничего против публикации статьи Юзефовича, будь она написана в ироническом, а не патетическом тоне, подчеркнув, что он всеми силами старается предотвращать газетную полемику об украинофильстве, дабы не придавать ему того политического значения, которого в действительности оно не имеет.60

Защищал украинофилов и куратор Киевского учебного округа П. А. Антонович. 23 января 1875 г. министр народного просвещения Д. А. Толстой направил П. Антоновичу письмо, где говорилось, что "проводящимися ныне дознаниями о пропаганде в народе разных преступных учений обнаружено, между прочим, что существующая в Киеве партия украйнофилов стремится провести в народе мысль о выгодах отделения малорусского края от России. В числе средств, избранных украйнофилами для достижения указанной цели, наиболее выдается дознанное сближение вожаков этой партии с учителями народных школ".61 Вместе с письмом Толстой переслал Антоновичу анонимную записку "О деятельности украинофилов в Киевской губернии". (Савченко полагает, что автором ее скорее всего был Ригельман.62) В ней давалась общая характеристика украинофильских активистов и украинофильской прессы, в том числе и галицийской. В записке говорилось и о деятельности украинофилов в системе просвещения. Это письмо было одним из многих шагов высших петербургских властей по повышению бдительности в отношении народнической пропаганды, предпринятых в начале 1875 г.63

П. Антонович никаких действий по поводу этого письма министра не предпринял. Учитывая, что о Толстом не без основания говорили, что вскормлен он был слюной бешеной собаки, такое поведение требовало изрядного мужества и уверенности в поддержке таких действий со стороны Дондукова-Корсакова.

Разумеется, что в этой ситуации киевские противники украинофилов нервничали, а Юзефович просто потерял контроль над собой. На торжественном обеде 17 апреля в честь присвоения Дондукову-Корсакову звания почетного гражданина Киева, причем в то время, когда тот еще не покинул вечер, Юзефович разразился обвинительной речью в адрес украинофилов и заявил, что, если генерал-губернатор не обращает внимания на деятельность украинофилов, то он не остановится перед тем, чтобы писать прямо в III отделение и самому Государю. Дондуков-Корсаков не проронил при этом ни слова.64 Не исключено, что кто-то из губернской администрации в ходе обеда рассказал Юзефовичу о письме в защиту украинофилов, отправленном Дондуковым-Корсаковым накануне Тимашеву, что и могло послужить причиной этого эмоционального срыва.

Юзефович осуществил свою угрозу, но отнюдь не сразу. Прежде противники украинофилов предприняли ряд других шагов. Глава Киевской городской думы М. Ренненкампф направил в ГУП жалобу на "Киевский Телеграф", предвзято, по его мнению, освещавший деятельность Думы. Это подтолкнуло ГУП к изучению положения в газете, а также деятельности контролировавшего ее цензора Пузыревского. Последний, опасаясь уже собственного увольнения, стал требовать от владелицы газеты Гогоцкой объяснений, кто на самом деле редактирует газету и пишет основные статьи, появлявшиеся, как правило, под псевдонимом. Он угрожал ей, что предложит ГУП прекратить выпуск газеты, если она не предоставит требуемую информацию.Орган украинофилов оказался под угрозой.65

Кроме того, противники Громады постарались привлечь к борьбе столичную прессу. В их проверенном еще с 60-х гг. союзнике катковском "Русском вестнике" за февраль 1875 г. появилась пространная статья Z (Н. Ригельмана) "Cовременное украинофильство", содержавшая весь стандартный набор обвинений, включая определение КГО как организационного центра украинофилов и сообщения о субсидиях поляков для украинофильской деятельности в Галиции.66 Впрочем, этнографические труды КГО, в том числе работы Антоновича и Драгоманова, Ригельман оценивает очень высоко. Статья не предлагает закрыть Отдел, но призывает к его очищению от "фальшивой, вольной или невольной, примеси".

В июне "Русский вестник" публикует статью "Еще несколько слов о украинофильстве" С. Гогоцкого, которая повторяет тезисы Ригельмана, добавляя лишь требование запрета использовать малороссийский даже для объяснения ученикам первого класса незнакомых русских слов.67 Больший интерес представляет добавление Гогоцкого к этой статье, напечатанное в июльском номере. Оно посвящено проблеме терминологии, стоявшей в тесной связи с проблемой идентичности. "Наш юго-запад не украйна, с древнейших времен русской истории этот русский край носит уже название Руси, русского[...] Оттого и до сих пор на юго-западе говорят, например, русский фольварок, в отличие от польского[...], но никто никогда не говорил и не говорит: [...] украинский фольварок. [...]По какому же праву мы позволяем себе вторгаться с украинскими планами в землю издревле русскую, а не украинскую? Ведь подобные названия – не кличка, которую можно переменять как угодно. Кто в самом деле уполномочивал украинолюбцев отнимать у нас древнее название Русских и все принадлежности этого названия, в том числе и наш общий, культурный русский язык, выработавшийся таким долговременным и многотрудным процессом нашей истории, и все это заменять чем-то украинским, т.е. возникшим гораздо позднее, чисто частным и обозначающим только крайнюю местность? [...]Смешное и жалкое увлечение, будто украинское может быть для нас выше и важнее русского!"68(Курсив Гогоцкого.)

Главную опасность для украинофилов все же представляла статья Ригельмана, а именно та ее часть, которую он посвятил критике напечатанной в 1874 г. в "Правде" работы Драгоманова "Лiтература росiйска, великоруська, україньска i галицька". Статья, псевдонимом для которой Драгоманов выбрал "Украинец", представляла собой развернутое изложение его программы, сформулированной еще в статье "Антракт в истории украинофильства" 1872 г. Он подчеркивал необходимость "не отрываться от России ни политически, ни морально, не бросая российской литературы", говорил об "общей интеллигенции русской или российской, которая складывается из великоруссов и малоруссов". Задачу украинофильства он видел в том, чтобы помочь украинскому народу "не утратить своего существования, пользуясь российским".69 Ригельман даже вынужден был признать, что "многим из этих советов можно было бы пожелать исполнения".70 Однако, статья Драгоманова действительно содержала много неосторожных высказываний о будущей самостоятельности украинской нации в федеративном союзе с Россией, что дало Ригельману возможность заявить, что все оговорки о русско-украинской общности являются лишь прикрытием для подлинных сепаратистских планов автора и всех украинофилов. Вероятно, покровительство Отделу со стороны Дондукова-Корсакова притупило осторожность Драгоманова, и он сам совершил ту ошибку, от которой всего годом раньше предостерегал редакцию "Правды" – не касаться вопроса о самостоятельности Украины, чтобы не повредить деятельности украинофилов в Киеве. Авторство Драгоманова ни для кого не было секретом. Теперь, после статьи Ригельмана, он по достоинству оценил угрозу, и искал способов защититься. Сам он ответил короткой неподписанной заметкой, а потом и более пространной анонимной статьей в "Киевском Телеграфе", отрицая сепаратистские планы украинофилов.71 Но этого было явно недостаточно, нужно было выступление столичной прессы и известного русского публициста. В начале мая он пишет А. Н. Пыпину, который с симпатией относился к украинскому культурному движению, но не к сепаратистским идеям украинофилов: "Прочитавши же статью Ригельмана в Р. Вестнике, думал, что полезно было бы, если б о "Л. р." и пр. написал откровенный суд не мошенник, а честный человек, хотя бы и противник."72 Пыпин писать не захотел, предложив Драгоманову самому ответить Ригельману. Тогда Драгоманов просил Пыпина передать ставшую предметом полемики статью сотруднику дружественного ему "Вестника Европы" П. А. Ровинскому, в надежде, что тот вступит с Ригельманом в полемику.

Сам Драгоманов в июле напечатал в "Вестнике Европы" весьма обширную рецензию на очередной том материалов экспедиции Чубинского, в которой повторил свои рассуждения 1872 г. об украинофильстве как разновидности русского славянофильства. Он осуждал галицийских деятелей, не желающих признавать русскую литературу общерусской, и объяснял их сближение с поляками гонениями на малороссийскую литературу в 60-е годы. "Наблюдение за ходом общественно-культурного движения в Малороссии со времен Мазепы до наших дней показывает постепенное ослабление здесь стремлений политическо-национальной исключительности и постепенное усиление стремлений социально-культурных в формах народных и в гармонии с подобными стремлениями северно-русскими", – писал Драгоманов, адресуясь к своим гонителям в Петербурге.73

Вслед за этим в августе и сентябре "Вестник Европы" опубликовал большую статью Драгоманова "Ново-кельтское и провансальское движение во Франции". Украина и украинофильство в ней не упоминались, но статья была буквально нашпигована весьма прозрачными аллюзиями. Драгоманов писал о подъеме "кельтофильства", "бретонофильства" и провансальского движения во Франции как о типичной и положительной тенденции, отражающей более общие процессы развития самоуправления, децентрализации и культурного и политического подъема "сельских классов".74 Сочувствие этим процессам и "отказ от погони за единообразием сердец и речи" он представлял как доминирующее во всей Франции настроение.75 При этом он осуждал радикализм некоторых лидеров "бретонофильства" и спрашивал: "не станет ли это последнее прочнее, если прямо признает свою связь с лучшим, прогрессивным в обществе этих злых галлов"?76 Наконец, он прямо обращался к тематике своей злополучной статьи в "Правде": "Нет никакого сомнения, что домашние, первые литературно-образовательные потребности населения могут быть удовлетворены всего удобнее литературой на местных наречиях. Но раздробление великих мировых литератур, как французская, немецкая, итальянская, на провинциальные было бы таким же бедственным культурным явлением, как совершенное раздробление политическое великих национальных единиц было бы бедствием политическим".77 Драгоманов лишь в слегка завуалированной форме стремился оправдаться, подчеркнуть федералистский, а не сепаратистский характер своих убеждений. Однако в открытую полемику с Ригельманом он так и не вступил, а открытое покаяние было для него неприемлемо.

Попутно Драгоманов не оставлял попыток убедить вмешаться и Пыпина, подчеркивая, что его мнение "было бы самым лучшим заграждением уст всяким насекомым". Это письмо, написанное, по всей видимости в августе 1875 г., поскольку о доносе Юзефовича в III отделение речь идет как об уже состоявшемся факте, звучит почти как крик о помощи. Упомянув об угрозах Юзефовича написать в III отделение и о том, что последний, по слухам, их уже осуществил, Драгоманов продолжает: "На меня указано как на человека, коего для общего спокойствия надо вывезти. А печать столичная молчит[...], молчат и укрфльские (украинофильские – А. М.) нотабли, а другие пишут пошлости, как Лысенко в Голосе!"78

Статья Ригельмана дала эффект, на который была рассчитана – она привлекла внимание петербургских властей. 5 мая 1875 г


с. 1 с. 2

скачать файл

Смотрите также: